Шатуновский Сергей Владимирович — официальный сайт Подписка В закладки Контакты
Наши жители

Пенсионерка

Новоженина Елизавета Павловна

Воспоминания людей, переживших блокаду Ленинграда, порой похожи на пересказ какого-нибудь современного триллера или кино, снятого в духе фильма-катастрофы. Так просто сегодня выключить телевизор и вернуться в нормальную, спокойную жизнь, без голода и холода, без следующих одна за другою неумолимых смертей. То страшное время, когда из Ленинграда не было возможности уехать, когда с неба сыпались бомбы и обстрелы артиллерийских орудии стали привычным событием, выпало на долю тех, кто жил в наших домах прежде, несколько десятков лет назад. Это они, ходили по замёрзжшим улицам и проспектам, где навсегда засыпали их соседи, это им приходилось стоять в очередях за водой, это они отстаивали свой город как могли.

В светлой и просторной гостиной, дома у Елизаветы Павловны Новоженина, никогда не бывает тихо – всегда включено радио. А если по какой-то причине оно молчит, его заменяет мерное тиканье старинных часов, напоминающее блокадный метроном. Оно-то и заставило нас перенестись на много лет назад, когда город был взят в плен и ждал своего освобождения. И только когда часы отбивали положенную четверть, мы возвращались в настоящее время.

- Что бы не говорили, война стала для нас неожиданностью, хотя мы все знали о том, что она, скорее всего будет – Гитлер уже шёл по Европе и направлялся в нашу сторону. Прошла война в Испании и детей оттуда привозили к нам в Ленинград, чтобы они тут жили в семьях, прошла война с Финляндией, о которой молчали.  Любое нападение врага – внезапное. Никому не хочется верить в то, что плохое случится.


Тот самый момент, когда мы узнали о войне, я помню очень хорошо, как, должно быть многие другие люди, пережившие это.


Мы были под Гатчиной на дачах, вместе с мамой и папой. Помню, что в воскресенье, все вместе мы гуляли по поросшему цветами, залитому ярким солнцем полю, расположенному возле дач. Красиво такое место… Там мы и узнали о том, что началась война. И в этот момент я вспомнила, что это самое поле я видела вв своём сне, который приснился мне, около месяца назад. Я вспомнила это поле, всё в цветах, по которому мы только что прошли – именно оно мне снилось. Снилось, что мы, семьей гуляли по нему, и вдруг на нас стеной пошли солдаты в коричнево-зелёной форме. Они стреляли из коротких ружей, которые держали у пояса, а мы отстреливались горохом, из трубочек. Мы бежали по оврагу и потеряли мою тётю, папину сестру, а потом её нашли, но обнаружили, что пропал отец.


Как-то странно всё это потом сбылось… И немецкая форма была такой же тёмной и, кстати, часто единственными продуктом питания ленинградцев были горох и чечевица.  Почти все мужчины ушли на фронт и в городе оставались в основном женщины. Поэтому, когда немцы летали над городом и сбрасывали листовки с такими стишками: «Питерские дамочки – не копайте ямочки, чечевичку доедите – Питер сдадите»…


Ленинград встретил блокаду молчанием. Все были как-то удивительно собраны, сплочены и как-то даже по-деловому отнеслись к происшедшему.


Из всего того, что я помню о блокаде, самым страшным воспоминанием для меня оказался даже не голод, а скорее, та тишина, которая была в нашем доме. Холодная и мрачная тишина, поглощающая любой случайный звук…


Более-менее нормально мы жили в тёплое время года – зима же была очень тяжёлой. Мы жили в нашей квартире, но собрались в одной комнате, потому что там отец установил буржуйку, которой можно было отапливать небольшое помещение. Труба от неё тянулась в дымоход – печка хорошо горела. Тем, у кого труба выходила в форточку, было хуже. И ещё у нас было достаточно мебели. Я сама распиливала её маленькой пилой по частям, когда оставалась одна на хозяйстве, и топила печь.


В других комнатах вода в трубах перемёрзла сразу, как начались холода. Находиться там было невозможно из-за холода, там было пусто и тихо. Тишина в доме нарушалась только радиопередачами – это выручало всех нас. Даже стук метронома, который шёл из динамика успокаивал. А его учащение предупреждало нас об опасности, когда начиналась бомбёжка или артобстрел – от них было достаточно шума, но это был тот звук, которого мы боялись. Тогда все слушали очень внимательно. Мы научились различать по звуку моторов приближающихся самолёта наш он или нет – у немцев был прерывистый, а наш более равномерный.

Кстати, в Ленинграде тогда был отряд ПВО, состоящий из женщин и девушек. Они забирались на купол Исаакиевского собора, слушали, откуда летят самолёты и сразу же сообщали в специальные рупора нашим зенитчикам.


Света и воды в домах не было, потому что первыми были разрушены электростанции вокруг Ленинграда и водонапорные башни. Работала одна водонапорная башня, которая располагалась почти в центре города и могла снабжать лишь госпиталь, хлебный завод.


Воду мы добывали по-разному, часто приходилось собирать снег или идти к проруби на реках. Но легче было добыть воду там, где горели дома после бомбёжки – они тлели месяц или больше. Там из-за огня оттаивали люки. Их тогда можно было открыть и набрать воды. Здесь собирались длинные очереди, черпали воду поварёшками, кружками, всем, что можно было для этого применить и на саночках увозили домой.


Начался голод. Хлебные пайки были мизерными и я сама, десятилетняя девочка, пару раз была свидетелем того, как голодный мальчишка выхватил кусочек хлеба у старушки прямо изо рта, и как покалеченный солдат, стоящий в очереди за хлебом, снял с чаши весов чей-то кусок хлеба… Разное было… Вообще, голод понятен только тому, кто его пережил, люди были разными и в такое время некоторые теряли самообладание. В одинаковых условиях каждый выживал, как мог.


Помню, мама дважды приводила солдат, едва вышедших из госпиталя, не нужных из-за увечий на передовой и не имеющих возможности уехать из города, голодных и измождённых, к нам домой. Мы поили их чаем, оставляли на ночлег, а потом отправляли на утро с моими санками – их у меня как раз двое было – чтобы они смогли перебраться через Ладогу. Получилось у них это или нет – не знаю…


Тяжелее стало, когда начались 40-градусные морозы, людей стало умирать больше. Однажды, я увидела на улице замечательную куклу. Она стояла в снегу и была очень красива: одетая во всё голубое, с голубыми глазами, в голубом чепчике. Я обрадовалась, побежала к ней, чтобы взять её себе. Но, когда я к ней подошла поближе, увидела, что это замёрзший в снегу ребёнок. Это, конечно же, было страшно настолько, что меня стала колотить мелкой дрожью.

Подобных эпизодов у каждого, кто оказался в то время в Ленинграде, было достаточно, тем не менее, люди продолжали отстаивать свой город. Наряду с другими предприятиями, продолжали работать научные лаборатории и, разумеется, их основной задачей также оставалось сохранение города и жизни в нём.


Город забрасывали зажигательными бомбами. И огонь быстро распространялся по крышам, по деревянным перекрытиям. Ученые – химики разработали систему противопожарной защиты. Самым лучшим средством для этого были соединения фосфатов. Их в большом количестве обнаружили  на Невском химкомбинате, где производили удобрения. Ленинградцы, вооружённые кистями, обмазывали стены домов и крыши раствором суперфосфата, что, наконец, сделало город неуязвимым для пожаров.


Пожары успели уничтожить Бадаевские склады, склады на хлебозаводе. Необходимо было спасать людей от голода, а продукты через Ладогу перевезти было невозможно. Ленинград остался без запасов пищи после того, как были сожжены склады с питанием. А в наших портах сохранилось много жмыха от хлопка, который предполагали использовать для топлива пароходов, но они были ядовиты. Так вот другой учёный выяснил, что этот яд, разрушался под воздействием высокой температуры. Тогда жмых стали добавлять в хлеб и смогли накормить людей. Вообще, хлеб, конечно же, мало на хлеб был похожим, там муки было не более 30 процентов, а остальное – целлюлоза, разнообразный жмых…


Появилась ещё одна серьёзная проблема: на единственной, функционирующей теплостанции, топлива осталось на два дня. Остановка этой ТЭЦ была смертельна – город лишился бы воды в госпиталях, остановилась бы работа хлебозавода и жизнь всего города. Тогда срочно было переделано всё оборудование, на новый вид топлива – торф, которого достаточно было во Всеволожске. И вот уставшие, изможденные женщины, в корзинах весом в несколько десятков килограмм тащили по льду этот торф.


Люди делали всё, что могли и даже больше. Я знаю, что никто не хотел отдавать наш город. Мы все знали, что либо выживем, вместе с Ленинградом, либо погибнем вместе с ним. И только в конце войны я узнала от, мамы насколько серьёзными были эти слова.


С июля началась обязательная эвакуация. Нас отправили в Малую Вишеру, но получилось, что мы приехали прямо навстречу врагу. Там нам досталось не сладко, и там я впервые  едва не рассталась с жизнью. Как-то однажды, с другими детьми я гуляла однажды возле дома, где мы жили и вдруг прямо на нас вылетел самолёт, из-за крыш домов. Я хорошо разглядела чёрные кресты с желтым ободком на крыльях, прозрачный колпак над кабиной и самого летчика в шлеме. Он хорошо видел нас, а мы видели его. Изумлённых и испуганных нас буквально придавило к земле, и мы так и замерли, сидя на корточках, а чуть позже раздался треск пулемёта, и стали гибнуть люди. Мы же остались живы, и я долгое время считала, что фашист пожалел детей. И вот недавно поняла, что мы просто попали в мёртвую зону для его пулемёта…


Начались усиленные бомбёжки станции. Мы с мамой вернулись обратно и уже никуда не хотели выезжать из Ленинграда. Тогда она начала работать у своей сестры, Татьяны, в госпиталь. Моя тётя была человеком образованным и работала хирургической сестрой со времён войны 1914 года. Кстати, в то время работала там вместе с царской семьёй, со старшими дочерьми и матерью императора. Там же, где санитаром был молодой Сергей Есенин, помогала раненым балерина Анна Павлова, и подруги моей тёти – сестра Л.А. Чарской и сестра А.Ю. Врангеля. А тогда, в госпитале в блокадном Ленинграде работала, порой и я – крутила бинты, выполняла разнообразные поручения. Так нам удавалось быть рядом друг с другом, всей семьёй.


Мой отец несколько раз собирался на войну добровольцем, но его постоянно возвращали обратно – у него было что-то с сердцем. До войны он учился в политехническом институте (помню, как мама, чтобы отец не засыпал на книгах, а занимался, ставила перед ним вазу с конфетами – пока конфет хватало, он учился, а как они заканчивались, засыпал над книгой).  В блокаду папа работал на Кировском заводе, был начальником группы цехов по холодной обработке металлов. Его любили рабочие, а из-за внешней схожести с Кировым окрестили его Миронычем. Мы же его не видели, потому что он был на казарменном положении. Но, как-то, обнаружили его под дверью нашей квартиры. Его привезли с завода, потому что из-за своего состояния здоровья он работать больше не мог. Выходили его и, вскоре, он поднялся на ноги.

 И вот однажды, в 42 году, в начале апреле, отец встретил на улице своего рабочего, который работал на Дороге жизни. Он сказал, что нужно вывозить его из города, и необходимо делать это срочно, потому что со дня на день должен был сойти лёд и тогда Дорога жизни прекратит своё существование. Мы решились.


В день отъезда мама собрала прощальный стол – хлеб, чай, что-то ещё… К нам пришёл рабочий, который готов был перевезти нас на другую сторону Ладоги. И тут произошло чудо – этот человек достал из своей сумки буханку  настоящего хлеба и такой же кусок мяса, нарезал это большими кусками и предложил нам. Я даже не могла протянуть руку за ним – поверить в то, что я видела собственными глазами, было трудно.


Я не помню даже вкуса этой еды. Я очнулась, только когда мы прощались с тётей Таней, которая отказалась ехать с нами. До Ладоги-то продукты были, но не было никакой возможности перевезти их в город.


Мы ехали почти по воде – лёд доживал свои последние дни. Это было 23 апреля, а 29-го дорога прекратила своё существование. Вот тут я впервые по-настоящему испугалась. Дорога жизни – это была очень страшная дорога. Она была очень узкой, её постоянно контролировали немецкие летчики и снайперы – бомбили и обстреливали её. Спасали только ночь и пасмурные погоды, потому что невозможно было летать самолетам. Много машин  с людьми на этом пути гибло, проваливаясь в воронки и полыньи. Но, тем не менее, по ней можно было прорваться через кольцо блокады.


 Эта дорога была настоящим чудом, и даже немцы не восприняли её всерьёз, потому что это для всех казалось невозможным. Путь указывали сигнальщики – мужчины и женщины, у которых были маленькие флажки или без них. Но ещё часто были видны горящие фары ушедших под лёд грузовиков, продолжающих «жить» по водой, пока не садились аккумуляторы. Они были своеобразными указателями пути для тех, кто двигался по дороге. Я хочу сказать, что это был подвиг, невероятный подвиг тех людей, который работали на этом пути круглые сутки. Водители машин ехали с открытыми дверцами кабин, чтобы успеть выскочить из проваливающейся под лед машины, вешали над своими головами котелки или металлические банки, чтобы они били по головам и не давал заснуть водителям.


Когда наша машина выехала на лёд, мы с мамой сидели в кабине, а папа в кузове. Водитель стал очень серьёзным, открыл дверцу кабины и велел мне смотреть только вперёд и никуда по сторонам. Вот там я впервые, по-настоящему за всё время войны испугалась. Ехали и всё время боялись увидеть самолёт над нами…


Так мы переехали Ладогу и доехали до станции Лаврово. И вот когда мы добрались до земли, нас первым делом накормили щами и кашей, но под большим контролем, чтобы мы не умерли. Помню, что видела, две стены через дорогу. С одной стороны стояла стена, сложенная из ящиков с продуктами, которые предполагалось ввезти в Ленинград, но сделать это было невозможно, а с другой – была стена из умерших людей, тех, кто сумел преодолеть путь через озеро, но не выжил, когда оказался на большой земле.


Через ночь, нас вместе в горным институтом поселили в теплушки, и повезли в Краснодар. Почему – не понятно, потому что там уже были немцы. Нас высадили раньше, за 200 км под Сталинградом, где нас приветливо встретили донские козаки. Через пару месяцев мы отъелись хлебом, картошкой, молоком и мочёными арбузами. Началась весна и я наслаждалась тишиной и солнцем. Папа там стал директором детдома. И казалось, что все ужасы войны остались позади. Но вскоре, наша мирная жизнь закончилась и снова подошла война. Началось активное наступление на Сталинград и мы пешком ушли за Урал. Там я окончила два класса школы и папа тоже стал работать. Но уже оттуда его всё же призвали на фронт.


Он отпросился на ленинградский, карельский участок. Тогда начался один из труднейших периодов в нашей жизни, когда мы боялись за папу, за его жизнь. Почти следом за ним мы отправились домой, в Ленинград. И вот когда мы добрались и, наконец, встретились с тётей Таней, мы узнали о гибели отца на Карельском фронте.


Так закончилась наша война. И, получается, полностью сбылся мой детский сон о цветочном поле, о нападении на нас, о том, как мы потеряли и вновь обрели тётю Таню и о том, как мы не сумели отыскать отца…


Потом, в моей жизни было много всего – была настоящая, большая любовь, любимая работа, поездка на Кубу в составе океанографической экспедиции, интереснейшие знакомства, встречи с Юрием Визбором, Николаем Дроздовым и Натальей Бехтеревой и многими другими замечательными людьми. Были победы в составе команды по парусному и яхтенному спорту, и звание мастера спорта, было много ярких впечатлений и замечательных событий. Но то, что мы вынесли с собой из блокадного Ленинграда, навсегда врезалось в память.


И то, что сказала мне мама, когда мы узнали об окончании войны, дало мне понять одну важную вещь: люди не собирались, не желали сдавать свой город и готовы были стоять за него до самого конца. И чтобы не дать фашистам возможности победы над нашим духом, многие были готовы проститься с жизнью до их прихода. У моей мамы была бутылочка с ядом, которую дала ей тётя Таня, Мама собиралась дать яд сначала мне, а потом выпила бы сама, если бы фашисты заняли Ленинград. К счастью, нам этого делать не пришлось. Мы смогли уехать, а блокада была прорвана. 


Но я поняла, что наш город спасла тогда необычайная стойкость, необъяснимая сила духа его жителей.


                                                                                                                                        Сергачёва Юлия

< Предыдущее интервью К списку интервью Следующее интервью >
 
Карта сайта
Биография
Деятельность
Грамоты и благодарности
Личное мнение
Выборы в законодательное собрание 2011
Фотоальбом
Контакты
Литейный округ
Об округе
История
Муниципальные программы
Газета «Литейный округ»
Муниципальное образование
Документы
Центральный район
Наши жители
Новости района
Электронный справочник
Галерея Центрального района
Виртуальные экскурсии

Новости
Афиша
Публикации в СМИ
Подписка
Добавить в закладки
Задать вопрос
Ответы на вопросы

Выборы в муниципальные советы

Конкурс детского рисунка
Конкурс фотографии
Конкурс "Мой домашний питомец"
Шатуновский Сергей Владимирович - официальный сайт
Депутат Законодательного Собрания Санкт-Петербурга
© 2010-2013 Шатуновский Сергей
Разработка сайта — Intrino